Поиск  |  Карта сайта       Главная > Воспоминания > Воспоминания Врубеля 3


 

Воспоминания Врубеля 3


 

А.А. Врубель. Воспоминания, часть 3

- 3 -



Но тем не менее больными от ревматизма руками он рисует без конца, почти не выпуская из рук карандаша. А когда минует пе­риод тяжелых воспоминаний и ревматические боли стихают в силу лечения, к началу июня 1904 года, художник быстро, будто по волшебству, возрож­дается - «воскресает», как выражается о нем однажды мать приятеля Вру­беля - Серова. За этот последний период пребывания брата в клинике напи­сан, между прочим, большой холст «Азраил». Для полного, однако, заверше­ния лечения проф. Сербский советует жене брата перевести его на лето в один частный санаторий, находящийся в Петровском парке. Жена и сестра по­селяются на даче поблизости, и брат, живя у доктора, ежедневно бывает и дома. Здесь он остается до осени, когда вместе с женой, получившей приглашение в состав труппы Мариинского театра, переезжает в Петербург. Там поселяются они в одном из ближайших к данному оперному театру домов, стоящем одним фасадом непосредственно за Консерваторией, другим выходя­щим на Екатерининский канал (№ 105). Здесь посещают их многие лица из художественного и музыкального мира.

В остальное время брат погружен в свою работу почти беспрерывно, оставляя ее только по необходимости и неохотно, разве только для еже­дневной прогулки с женой. Он заканчивает портрет этой последней «На фоне березок»,6 начатый летом в Москве, принимается за автопортрет, над которым работает с несвойственной ему дотоле интенсивностью. Затем пишет «Жем­чужину», которая по инициативе Дягилева появляется (19-7/1-05 г.) на вы­ставке художественного товарищества «Мир искусства» в залах Академии художеств. Что же касается автопортрета, то, невзирая на энергичные настоя­ния Дягилева, брат не пожелал сделать его объектом выставки, считая его вещью интимного характера, и даже, в горячности, чтобы окончательно выра­зить протест, быстрым движением снял часть красок с его лица. Непосредствен­но за этими двумя работами брат принялся одновременно за две другие: а) Боль­ших размеров холст, долженствовавший изобразить отдыхающую после кон­церта жену, на кушетке у горящего камина, в туалете, исполненном, по за­мыслу брата, в четыре слоя легких тканей различных нюансов; у ног - тетради нот и корзина цветов.7 Холсту этому, к сожалению, не суждено было быть законченным по причине наступления нового и уже последнего периода болезни художника.

Осталось далеко не завершенным, скорее едва только намеченным лицо. Холст этот находится в настоящее время в Риме, куда был перевезен из Венеции (Международная художественная выставка 1914 г.).8 При этом невольно является случайное совпадение места первых самостоятельных художественных работ брата (в этом полном поэзии куль­турном центре) с последним большим произведением его творчества; б) Па­раллельно с этой главной, большой работой брат возвращается еще раз к своей любимой «Жемчужной раковине», изображая ее в несколько боль­шей величине и с большим числом фигур в ее окружности, причем делает целый ряд этюдов с нее акварелью и карандашом. За этот же период сделано братом два рисунка театральных костюмов для жены: «Снегурочки» и «Иоланты». Между тем все перипетии театра и выставок «Мира искусства» и затем «Исторического портрета» настолько поднимают нервную деятель­ность брата, уже значительно потрясенную предшествующими пережива­ниями, что в начале марта того же 1905 года равновесие его психики на­рушается настолько, что с согласия его самого вызванный из Москвы Усольцев (в санатории которого в Петровском парке брат жил в прошлом году) увозит его к себе.

Накануне отъезда (5 марта) брат приглашает своего друга юности Г. X. Весселя (брата мачехи) и своего любимого академиче­ского профессора П. П. Чистякова, желает видеть свою жену в костюме, в котором изображает ее на холсте, работал над которым последнее время с лихорадочным жаром, и вообще как бы прощается с тем, что ему особенно близко и дорого. Затем едет на выставку только что возникшего «Нового общества художников», привозит оттуда с собой художника Кардовского, радостно приветствует юное общество и восхищается внешностью его пред­ставителя. Вечером, в сопровождении доктора, едет в Панаевский театр, куда встревоженная приезжает жена, и здесь, как потом вспоминает брат, они видятся в последний раз (в нормальной жизни): там же, где они встретились в первый раз (он - как художник-декоратор, она - как исполнительница партии Греты). И вот наступает последний скорбный период жизни брата, начинающийся опять страшным возбуждением, длящимся весну, лето и на­чало осени и сменяющимся затем подавленным, угнетенным состоянием духа. Доктор разрешает, наконец, свидания с больным, и жена с сестрой ездят по очереди навещать брата, пока в январе 1906 года не обнаруживается роковая опасность для него потери зрения. Тогда решен был переезд брата назад в Петербург для возможности ежедневного посещения его.

Так как оперная работа удерживала жену брата здесь, то пришлось сестре отпра­виться в Москву и после некоторого, довольно длительного совместного пре­бывания с братом в санатории, где брат был занят, между прочим, работой еще над портретом В. Брюсова, после совещания с врачами Усольцевым и Оршанским, сестре удалось благополучно совершить с братом переезд в Пе­тербург, где его ждала уже жена, с тем, чтобы, по рекомендации доктора Оршанского, направить его в лечебницу доктора Конасевича, как особенно комфортабельную. Однако комфорт и даже некоторая роскошь обстановки лечебницы имели мало значения для брата, так как ослабление зрения до­стигало уже почти своих крайних пределов, а между тем отдаленность лечеб­ницы (Песочная улица) и строгая регламентация свиданий являлись препят­ствием в нашей посильной помощи брату. Поэтому, с общего согласия, брат после двух-трех месяцев был переведен в более близкую и с менее строгим режимом лечебницу доктора Бари, где время свиданий было не ограничено, так что ежедневно можно было присутствовать при обеде брата, гулять с ним в саду и проводить, по усмотрению, часть дня. С потерей зрения, как это ни кажется невероятным, психика брата стала успокаиваться. При входе в ле­чебницу д-ра Бари брат обратился к нему со словами: «Психика моя в на­стоящее время покойна, полечите мне зрение, доктор». Но увы! оно было уже безвозвратно утрачено.

Сеансы у ассистента известного окулиста Ломберга и совещание о больном с европейской известностью - харьковским проф. Гиршманом результатов не имели. Единственным утешением больному оста­вались чтение вслух и музыка. В общежитии больных, как назвал то отде­ление лечебницы, в котором находился брат, посетивший его однажды худож­ник Серов, один из сотоварищей по несчастью был бывший врач и, очевидно, страстный музыкант; он доставлял брату иногда приятные часы, исполняя Бетховена, а другой - музыкант-профессионал чех наигрывал мотивы своей музыкальной родины. Но, конечно, больше всего радовало брата пение жены; она даже изредка приезжала для этого с аккомпаниатором. Сам брат также иногда напевал из оперы «Садко» - песнь варяжского гостя и один любимый романс. Случалось также, что они напевали дуэты. Так догорал жизненный закат брата! Наряду с музыкой, он жил и чтением, причем указывал сам, что бы он желал в данное время перечесть: так, у доктора Усольцева еще он с живым интересом слушал Историю итальянской живописи Quattrocento и Cinquecento; теперь же желал пересмотреть по возможности западноевропейских и русских классиков. Из последних особенно любил (не считая, конечно, Пушкина и Лермонтова) Тургенева и Чехова: «Стихотворения в прозе» первого и «Степь» второго были перечитаны не один раз.

Непро­стительной ошибкой было с моей стороны не записывать при этом ежедневно полных часто интереса бесед этого столь жестоко преждевременно выбро­шенного из жизни человека с крайне чуткой, глубокой душой. Перевод брата в последнюю лечебницу имел в виду в значительной степени то обстоятельство, что она находилась на Васильевском острове, вблизи Академии худо­жеств, и представляла таким образом некоторые шансы к общению с худо­жественным миром; но, к сожалению, расчет этот не оправдался: брат видимо тяготился и, по возможности, отклонял посещения своих прежних друзей по искусству, так как, очевидно, это причиняло ему слишком тяжелые пережи­вания невозможности для него возврата в эту область. Посещения же близ­ких - жены, бывавшей в свободное от своих музыкальных занятий время, и сестры, проводившей ежедневно с ним часть дня, он всякий раз горячо при­ветствовал и благодарил за то, что разделяют с ним его одиночество. Свидание начиналось обыкновенно (при благоприятной погоде) с прогулки в саду, что он очень ценил; затем его обед и чтение. Последний год жизни брат все на­стойчивее отказывался от мяса, говоря, что не хочет есть убоины, так что ему стали давать вегетарианский стол. Силы его постепенно падали.

Иногда он говорил, что «устал жить». Сидя в саду в последнее лето своей жизни, он как-то сказал: «Воробьи чирикают мне - чуть жив, чуть жив!» Общий облик больного становился как бы все утонченнее, одухотвореннее. За несколько дней до его последнего уже смертельного физического заболевания пришлось мне невольно любоваться его тонким, глубоко сосредоточенным обликом, в придуманном им самим для себя костюме - (черная камлотовая блуза с белым воротничком и такими же обшлагами) и пледе. Но вот при одном из воскресных совместных посещений жены и сестры (в середине февраля) с братом делается (около двух часов дня) внезапно страшный потрясающий озноб (результат, как кажется, умышленного стояния под форточкой). Начи­нается воспаление легких, переходящее затем в скоротечную чахотку, и через шесть недель, в тот же час (1 апреля), брата не стало. Он шел к концу с полным спокойствием, сказав как-то, что через месяц его легкие будут как решето. В последний сознательный день, перед агонией, он особенно тща­тельно привел себя в порядок (сам причесался, вымылся с одеколоном), го­рячо поцеловал с благодарностью руки жены и сестры, и больше уже мы с ним не беседовали: он мог только коротко отвечать на вопросы, и раз только ночью, придя в себя, сказал, обращаясь к человеку, который ухажи­вал за ним: «Николай, довольно уже мне лежать здесь - поедем в Акаде­мию». В словах этих было какое-то предсмертное пророческое предчувствие: через сутки приблизительно брат был, уже в гробу, торжественно перевезен в свою alma mater.

Для характеристики личности брата могу сказать, что он был абсолютно аполитичен, крайне гуманен, кроток, но вспыльчив. К религии его отношение было таково, что, указывая на работу, которая поглощала его в данное время, он сказал как-то: «Искусство - вот наша религия; а впрочем, - добавил он, - кто знает, может, еще придется умилиться». Его девиз был «Il vera nel bella» (Истина в красоте).

(Публикуется по: Врубель М.А. Переписка. Воспоминания о художнике. - Л.-М.: Искусство, 1963. - С. 191-202.)
___________

6 «Портрет Н. И. Забелы-Врубель на фоне березок»  (1904, ГРМ).
7 «После   концерта».   Портрет   арти­стки   Надежды   Ивановны    Забелы-Вру­бель в туалете, исполненном по замыслу художника      (пастель,      уголь,      1905, ГТГ).
8 Выставка   называлась:   XI  Интерна­циональная выставка искусств в Вене­ции. Портрет был впоследствии возвра­щен Советскому Союзу. С 1927 г. нахо­дится в ГТГ.

1|2|3


Михаил Александрович Врубель (Автопортрет 1904 г.)

Белый ирис (1886-1887)

Врубель М.А. Голова Иоанна Крестителя. Этюд для акварели Иоанн Креститель (1905, ГТГ). Бумага, акварель, графитный карандаш. 22,5х18,4. ГРМ





Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Врубель Михаил Александрович. Сайт художника.